Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

Юница ведь, семнадцати лет не исполнилось. Говорят, развратила ее Зоида. Да и отец у Верки был республикиец поганый. А красноглядна девка, за мгновение привораживает, горячит. Любого святого в жеребца оборотит. И сколько ни плюйся, ни отмахивайся – притягивает, не дает мыслить по-святому.

Отец Лаврентий опустился на колени, начал молиться усердно. А поднял голову – вот она! Проскользнула в храм божий. Верка сбросила во мгновение платье, заулыбалась:

– Не боись, отец Лаврентий. Я не озорую. Я в сам деле хочу быть твоей. Ты мне взаправду люб. Надоели мне животные. Все скоты. А у меня душа мятежна, просит святого, чистого!

Отец Лаврентий ответил строго:

– Жена моя помере. А священник не может иметь вторую жену.

– Так ить я не напрашиваюсь в попадьи! Возьми меня в кухарки. У тебя очи, аки божьи васильки. Ей-богу, ты мне люб. Я буду верной тебе. Ты один будешь у меня!

«Кто ж победит? Вера Собакина или вера Христова?» – заколебался отец Лаврентий.

– Клянусь! – жарко дохнула пришелица.

Рыбка с головы гниет. Когда протопоп слаб и грешен, стадо паршиво. Кто же будет возвышать душу народа? Отец Лаврентий подставил мизинец своей левой руки под пламя свечи.

– Господи, помози мне укрепнуть в святой вере!

У Верки Собакиной глаза округлились. Что же это такое происходит? Палец почернел, обуглился, затрещал, аки мясо не вертеле.

– Ты рехнулся? – оттолкнула она Лаврентия от свечи.

Но отец Лаврентий снова шагнул к месту своей пытки, казни, убиения плоти огнем. Дикая боль ударила шумом в голову. Сердце колотило по ребрам, будто кувалда. В глазах заплавали зеленые и красные круги. Завыла Верка Собакина, выскочила из церкви и побежала по станице в исподней рубахе. К вечеру бабка Евдокия обрезала у батюшки обгоревший мизинец, натянула кожу на сустав, перевязала туго суровой ниткой. Дуня помогала знахарке, присматривалась.

– Вы вельми привлекательны, отец Лаврентий. Я ране не замечала того. От вас излучение такое. Как бы голубой свет, – улыбнулась Дуня.

Но он не слышал ничего, лежал на скамье одурманенный настоем сонного мака, молился. Дуня чуяла, что выйдет из хаты знахарки, а у порога ее будет ждать писарь. Так и получилось.

– Ну как? – спросил он.

– Отец Лаврентий – казак! Мы отрезали ему палец, а он даже не ойкнул, бровью не шевельнул.

– Ради моей диалектической любови к тебе, Евдокия Игнатьевна, и я бы тоже мог отрубить себе мизинец.

– Ух, какие красивые речи, Семен Панкратович.

– Красота речи не должна отличаться от красоты души, – начал витийствовать молодой писарь казацкого Яика. – Я тебя желаю осчастливить, позволь просить руки твоей под венец. Разреши обратиться к батюшке, послать сватов? Приходи вечером к старой скирде…

– Сначала отруби свой палец, Семен Панкратович, – отшутилась Дуня и ушла, не позволив себя проводить даже до колодца.

– Диалектически капля камень точит, – ухмыльнулся Сенька.

А в душе клубилась неприязнь к Ермошке и сыну кузнеца Борису. Что Дуня находит в них интересного? Один церковь расписывает картиной страшного суда, другой возится все дни напролет с дурацкими крыльями. Но разве может человек взлететь высоко на махалах из шелка и прутьев? Человек взлетает на своей исключительности, драгоценной единственности. Кто еще могутен на Яике, окромя меня, читать латинские манускрипты? Подходите? Ась?

Старики верой стоятельные и бабы зауважали отца Лаврентия. Он стал для них воистину святым. У Меркульева, однако, при виде батюшки глаза озорством искрились. А казаки многие охально посмеивались, гоготали в шинке и харчевне.

– Не тот палец батюшка в огонь сунул – похабничал Герасим Добряк.

– А Верка Собакина, бают, гольной выскочила из храма, в бога-бухгая!

– Доняла девка батюшку, пей мочу кобыл.

– Никому неведомо, што там произошло. Ухо на отрубление даю.

– Мы в походах шастаем, а попик с нашими бабами спит, должно быть…

Как все умные люди, отец Лаврентий улавливал каким-то неведомым образом пакостноязычие о себе. И выдержав испытание огнем, он дрогнул перед болтовней, слухами, сплетнями. Пришел к Меркульеву на третью неделю.

– К нам едет самолично дьяк Разбойного приказа Артамонов, – сообщил атаман.

– Откуда прознал?

– Есть у меня доклад. Дьяк уже в Астрахани.

– Дьяк сыска не про нас. Мы не воруем, Игнат Ваныч.

– Так-то оно так. Но беспокойство. И без больного дела в такую даль не попрется большой дьяк.

– За кем же охотится Артамонов? Как мыслишь, атаман?

Меркульев заметил, что отец Лаврентий говорит об одном, а думает о чем-то другом. Что же его колет? Конечно же вся эта нелепица с Веркой Собакиной, с отрезанным пальцем. Лекарство от житейского мелкого горя всегда найдется.

– Дарья, накрой стол. Мы выпьем с отцом Лаврентием. Освежимся, гром и молния в простоквашу! А то ить скоро и выпить не придется, народ требует все громче казнить людишек за винопитие.

Батюшка не прикасался к чарке больше года, издерган был в последние дни грязными сплетнями, потому пил жадно и много. Быстро спьянел он, стал болтливым.

– Ты знаешь, Меркульев, кто отравил есаула Скворцова?

– Кто?

– Мокриша. По наущению Зоиды.

– Откуда ведаешь?

– Из исповеди.

– Спасибо за ласковый знак, отец Лаврентий.

– А хату у Ермошки, кто спалил?

– Кто?

– Есаул Скворцов и Зоида! Объединились. Вместе подожгли, с двух сторон. Ха-ха!

Все тайны исповедей выдал отец Лаврентий атаману. Меркульев улыбался, пил, а сам на ус мотал, выспрашивал:

– Отец Лаврентий, а кто золотую блюду у нас с дувана уволок? Кто каялся?

– За сигнальную блюду никто не каялся. Но я и так знаю, кто украл вашу чуду.

– Кто? Будь другом, скажи!

– Зоида Поганкина.

– Она?

– Кто ж боле? Ты, атаман, слушай меня. Со мной не пропадешь!

…До смертельного часа после мучился и проклинал себя за пьяную болтовню отец Лаврентий. Он ушел спать, а Меркульев вызвал дозорных – Нечая, Ермошку и Панюшку Журавлева.

– Бросьте в яму Зоиду, Мокришу, Митяя Обжору и Гунайку. Всю ихнюю шайку поганую. Обыщите хаты у них пристрастно. Найдите схороны. Верку Собакину не троньте.

Дознание проводили на дуване при народе. Разрешили присутствовать всем бабам и даже детишкам. Герасим Добряк и Никанор Буров вздернули подозреваемых на дерево пыток. Но поджаривать пятки никому не пришлось. Все они после двух-трех ударов плетью признавали свои пакости, окромя Зоиды.

– Не давала я зелья отравного Мокриде, не наущала убивать есаула Скворцова. Хату у Ермошки подожгла, каюсь.

– Она сынка у Аксиньи борову скормила, – выдавал Зоиду Гунайка.

– Оговаривала я себя для значительности, – выдохнула Зоида.

– Она доносы и поклепы писать повелевала, – обелял себя Вошка Белоносов.

– Она болярыней себя именовала…

При обыске в схороне у Митяя Обжоры нашли золотую ложку и костяного божка, которые он утащил у Ермошки. Поганкину круг приговорил к позорной смерти. Меркульев сам начал пытать Зоиду:

– Золотую блюду украла? Где утаила?

– Безвинна я, атаман.

– Говори, а то клещами начну рвать ребра…

– Не брала блюдо.

Из толпы вышла Фарида:

– Она взяла! Вышла я ночью на крыльцо шинка. Луна светит. Вижу, Зоида бежит, держит золотой поднос в руках. Ране я не донесла, бо убоялась мести змеиной.

Народ свирепел. На священное блюдо позарилась. Пытать ее огнем и клещами. Куда дела сокровище? Зоиде переломали дубьем ноги, вывернули с мясом руки, выбили